В браузере выключен JavaScript. Пожалуйста, включите его. Как это сделать.

Поиск по тегам

Все записи, содержащие тег метафизика

Блюдо с печенью по ким-ки-дуковски и библейские мотивы

 В семидневный круиз отправился корабль, которому не суждено было вернуться в порт по причинам,  не связанным с затоплением судна или нападением пиратов.

Земля была сотворена Богом за семь дней и столько же времени понадобилось для того, чтобы на корабле произошли события, в миниаютюре вобравшие в себя предыдущую историю еще

 В семидневный круиз отправился корабль, которому не суждено было вернуться в порт по причинам,  не связанным с затоплением судна или нападением пиратов.

Земля была сотворена Богом за семь дней и столько же времени понадобилось для того, чтобы на корабле произошли события, в миниаютюре вобравшие в себя предыдущую историю человечества.

 Название нового фильма корейского режиссера Ким Ки Дука  «Человек, место, время и снова человек», 2018 г.в. отсылает к его фильму пятнадцатилетней давности «Весна, лето, осень, зима и снова весна», который смотрел каждый. Это одна из немногих лент, которая демонстрировалась часто по российскому ТВ. При случайном попадании на нужный канал удерживала самого равнодушного пультомана на крючке.

 Цикличная структура фильма также схожа со своим предшественником, сюжет разбит на отдельные главы. Однако в отличие от Весны фильм полон насилия, в нем много крови и человеческого мяса.

 Когда в первых кадрах я увидела в подсобках наперсточников, первая ассоциация, которая пришла непонятно почему в голову, была с пелевинской «Желтой стрелой». В тамбурах метафизического поезда длиною в человеческою жизнь, который выехал непонятно откуда и когда, где счет времени никто не вел, тоже были наперсточники. Толкались и  толпились какие-то люди, по вагонам шатались потерявшие работу проводники, из купейных и плацкартных вагонов пропадали подстаканники. Когда люди умирали естественной смертью, их выбрасывали  с поезда в никуда, и они считались погребенными.

Чуть позже стало понятно, что случайно возникшая параллель не случайна.

.

Человек

Точнее люди. В круиз отправилась самая разношерстная публика , среди которой был действующий сенатор и кандидат в президенты,его сын, неприятные люди из охраны, называвшие себя гангстерами, проститутки, неприметные пассажиры, разумеется, капитан и его команда, молодая красивая пара молодоженов, устроившая себе оригинальное свадебное путешествие.

.

Место 

Проснувшись утром люди столкнулись с ситуацией, которую растерявшийся капитан назвал нештатной. Корабль завис в небе на большой высоте и, казалось, все больше отдаляется от водной глади и земной поверхности. К этому времени на корабле уже кое - что произошло. Среди людей случились стихийные волнения по поводу несправедливого распределения спальных мест и вип-кают дифференцированного подхода к приготовлению блюд, качества пищи, и кроме того произошло  групповое изнасилование девушки по имени Евы( ее имя было названо в финальных титрах фильма).Это именно она отправилась с мужем в свадебный круиз. Мужа в буквальном смысле слова сняли с молодой жены распоясавшиеся бандиты в брачную ночь и выбросили его за борт.

.

Время

Время застыло и не определялось. Корабль сбился со всех мыслимых и немыслимых курсов, радары не работали. Само собой, что  неизвестность послужила причиной перманентной паники, в ходе которой на корабле из продовольственного отсека похищалась провизия, и подходили к концу запасы пресной воды. Капитан пытался навести хоть какой-то порядок до так называемого выяснения обстоятельств, но у него ничего не вышло. Всем как стало сразу понятно, что выяснить уже ничего не получится, и когда на судне кончится еда, люди начнут есть друг друга. К тому же в переломный момент, когда еще можно было взывать к человеческому благоразумию, капитана судна сместил сенатор с бандой головорезов. Они захватили власть со всеми вытекающими последствиями. Рационы питания были перераспределены в пользу власть держащих, людям урезали нормы а потом и вовсе перестали кормить. Попытка со стороны капитана свергнуть вооруженным путем незаконную власть, потрепела  провал.

.

Где был Бог?

Когда кто-то из пассажиров все же стать уповать на Бога и вспомнил про Божий промысел,  сенатор резко заткнул выступавшего. «Бога нет»,- сказал он,- и не предвидится. Теперь все решаю я, и вы зависите от меня и моего милосердия. Подчиняйтесь приказам, ведите тихо и вам удастся  продлить свою жизнь хоть на какой –то срок.

С самого начала путешествия на корабле присутствует странный старик. Он молчит, время от времени путается под ногами пассажиров и раздражает неуместным появлением в разных уголках корабля. Он собирает зачем-то на палубе в пластиковые стаканчики подсохшую грязь, которую занесли на палубу пассажиры. Где-то в железном чреве корабля старик  использует ее как грунт для маленьких ростков зелени, в качестве удобрений берет  отжатую из фекальных масс мочу пассажиров.

 На кухне старик крадет два яйца и под лампой накаливания выводит цыплят. Старик ни во что не вмешивается, подглядывает в иллюминаторы, следит  за жизнью пассажиров, которые обуреваемы страстями от  игры в карты до группового изнасилования девушки.

.

Метафизика в фильме

Когда события на корабле развиваются по единственно возможному сценарию, и люди начинают убивать друг друга, старик расхаживает по кораблю, насыпает в гниющие раны трупов землю и сажает туда пророщенные ростки зелени. Иногда он разделывает трупы, обжигает паяльной лампой кости и перемалывает их в механических машинах, удобряя на корабле все, что может дать всходы. Людей на корабле остается все меньше, и когда верхушка уничтожает сама себя, старик все  внимание направляет на уцелевшую Еву. Она нуждается в усиленном уходе и питании: выясняется, что  к этому времени она носит в себе плод.Не зная кто является отцом ребенка, она в отчаянии несколько раз пытается избавиться от него или покончить с собой,но мешает старик.

Когда на корабле съедено все что можно, а разрастающиеся деревья еще не стали плодоносить, старик спасает Еву от голодной смерти, вырезав у себя живьем печень. Сам старик куда исчезает, словно растворяется в воздухе, единственное, что он оставляет после себя: кровавую дорожку следов на палубе в виде перевернутой осьмерки-знака бесконечности. 

.

И снова человек

Через семнадцать лет корабль превращается в огромный цветущий сад, парящий над Землей, в котором остаются только два человека: Ева и ее сын. Из  забавного красивого мальчика он превращается в юношу, который начинает пугать мать, проявляя по отношению к ней откровенно животные инстинкты.

К этому времени любимой его вещью становится найденный на корабле револьвер, к которому он питает единственно искренние чувства.

.

Кому не надо смотреть этот фильм

Тем, кто ранее не видел ни одного шедевра  великого мастера,  признанного в Европе и поругаемого у себя на родине.

.

Кому смотреть

Всем, кто видел хоть один фильм Ким-Ки Дука Снимавшего разножанровые картины, про которые трудно поверить, что сняты они одним и тем же режиссером.Также рекомендуется смотреть тем, кто в мясе способен видеть не только мясо с кровью.

.        

Интересные факты

Из-за сцен каннибализма фильм был запрещен к показу на большом экране в у себя на родине-в Южной Корее.

Ким Ки Дук перешел в буддизм из христианской конфессии.

.

Вопросы, которые предстоит выяснить

Дает ли Ким Ки Дук хоть какую-то надежду по поводу человека и человеческой природы?

.

Служим ли мы обычным перегноем для будущих поколений поколений или есть что-то еще?

.

Какие библейские сюжеты прослеживаются в ленте и есть ли они вообще?

.

Зачем две тысячи лет назад на Землю приходил Спаситель, если ничего с тех пор не изменилось?

.

Сопутствующая часть поста

Плезирная и разговорная,где каждому свое и по своему усмотрению.

свернуть

Немного Пелевина.)

Был один пионерлагерь. И там на главном корпусе на стене были нарисованы всякие звери, и один из них был черный заяц с барабаном. У него в лапы почему-то были вбиты два гвоздя. И однажды шла мимо одна девочка – с обеда на тихий час. И ей стало этого зайца жалко. еще

Был один пионерлагерь. И там на главном корпусе на стене были нарисованы всякие звери, и один из них был черный заяц с барабаном. У него в лапы почему-то были вбиты два гвоздя. И однажды шла мимо одна девочка – с обеда на тихий час. И ей стало этого зайца жалко. Она подошла и вынула гвозди. И ей вдруг показалось, что черный заяц на нее смотрит, словно он живой. Но она решила, что это ей показалось, и пошла в палату. Начался тихий час. И сразу же все, кто был в этом лагере, заснули. И им стало сниться, что тихий час кончился, что они проснулись и пошли на полдник. Потом они вроде бы стали делать все как обычно – играть в пинг-понг, читать и так далее. А это им все снилось. Потом кончилась смена, и они поехали по домам. Потом они все выросли, кончили школу, женились и стали работать и воспитывать детей. А на самом деле они просто спали в палатах этого пионерлагеря. И черный заяц все время бил в свой барабан.

свернуть

Сегодня ночью, похоже, во мне проснулся Демон.).

Сегодня ночью, похоже, во мне проснулся Демон. Я не знаю, что послужило этому причиной : то ли избыток работы, которая временами выматывает и накладни на ней,то ли несколько сотен грамм водки, выпитой накануне, то ли встреча с давним знакомым, с которым был не совсем приятный инцендент ранее, то ли попытки еще

Сегодня ночью, похоже, во мне проснулся Демон. Я не знаю, что послужило этому причиной : то ли избыток работы, которая временами выматывает и накладни на ней,то ли несколько сотен грамм водки, выпитой накануне, то ли встреча с давним знакомым, с которым был не совсем приятный инцендент ранее, то ли попытки что-то найти в  разных направлениях психологии и психотерапии, то ли все вместе, но тем не менее...он " проснулся" . Можно, конечно, воспринять это как шутку, но шутка это, похоже какой-то частью. Не скажу точно, какой. Странное,необычное ощущение, чувство и местами охренительное: ощущение некой пронзительности и ясности.Наверное, этой своей частью я пугаю временами людей.) В нем определенный холод и хладнокровие, определенная жестскость, опять же, некая ясность и пронзительность. Он в определенной степени одинок, но независим. Он держится в стороне от людей, и кажется, видит многих их них насквозь, видит пустоту за ними и отсутствие или недостаток Силы. Он видит их слабости и прочие недостатки. Ему не всегда интересны они. Какие-то не лучшие людские качества заставили его нет, не отвернуться и уйти от них, а отойти от них в сторону. Смотреть на них со стороны. Держаться от них на расстоянии. И местами он недолюбливает людей. Иногда ему грустно и печально смотреть на них. Он слишком многое иногда может в них " высветить". Иногда они вызывают сарказм.Похоже, он знает немало и может рассказать многое, но далеко не всегда хочет. И кажется, что в руке он держит кнут, как не несколько неприятно это говорить.

Но есть и неплохая новость : он похоже, живет уже долго, и будет жить еще долго. Возможно, что не одну жизнь.)Или же это не он, а я ? Я не могу ( или не хочу ?) сказать точно.)

Но ощущение действительно интересное и необычное.

свернуть

Метафизика нашей жизни

Со снами у меня сложились определенные рациональные отношения.

Так как их много, научилась их слегка классифицировать. Не так чтобы раскладывать на множество полок, но на две уже получается. На первую попадают те, которые заполняют сон обрывочным бредом, но вовсе не настойчивым. А есть вторые - упрямо стучатся в мозг, желая еще

Со снами у меня сложились определенные рациональные отношения.

Так как их много, научилась их слегка классифицировать. Не так чтобы раскладывать на множество полок, но на две уже получается. На первую попадают те, которые заполняют сон обрывочным бредом, но вовсе не настойчивым. А есть вторые - упрямо стучатся в мозг, желая донести до меня что-то важное. Первые я чаще всего не анализирую после пробуждения, ну так отметила для себя что-то и всё. Над вторыми немного думаю, чтобы быть готовой когда событие придет. И т.к подсказки обязательно во сне имеются - область в которой событие явится уже можно угадать.

А сегодня мой послесонный рационализм достиг апогея. Среди другого бреда снится моя институтская подруга, сто лет ее не видела. Так, думаю, это к чему? По всей видимости я ее увижу. А где? По всей видимости будет встреча институтских. Стала высчитывать скока лет прошло с момента окончания и нет ли поблизости круглой даты. Получилось 25 лет. Мама дарахая!! Много, но число не круглое. Последний раз не помню когда и встречались, и уж точно не каждые 5 лет. Хотя, на какую-то из встреч не смогла пойти. А вот когда она была - запамятовала.

Так вот думаю, не, не сходится, дата не круглая. Но на всякий случай посчитала когда примерно будет встреча. Получилось в марте. Подумала о том, что одену и успею ли принять форму, чтобы в платье влезть)) На том и успокоилась.

А сны у меня сбываются через день-два. Это уже закон железный.

И что вы думаете? Звонит через несколько часов бывший муш и грит, что дал мой телефон нашей сокурснице, т.к в середине марта будет встреча.

Пришлось ему сказать, что сообщение я уже получила по другим каналам.

Это я к чему всё пишу? К тому, что музчины, нечувствительные от природы к тонким метафизическим волнам, очень любят надсмехаться над нашими якобы предрассудками и домыслами)) 

Смеются потому, что у них другая природа, и как всякие слепые и глухие не могут принять то, что лежит за пределами их возможностей.

А оно-то есть, и Земля всё же вертится))

Но интересно всё же - по каким волнам к нам адресно доставляются сообщения еще до того как? 

свернуть

Эпистемология физики и метафизики --15-- философские идиоты

H.D.Goswami - Darshan in Gainesville FL 1.19.19   Транскрипт лекции.

Чтобы получить Ph.D. по биологии, физиологии, физике, квантовой механике, чтобы получить степень Ph.D., вам не нужно слушать курс философии. И уж точно не нужно брать курс эпистемологии.  И даже не нужно слушать курс философии науки, philosophy of science.  Вы можете еще

H.D.Goswami - Darshan in Gainesville FL 1.19.19   Транскрипт лекции.

Чтобы получить Ph.D. по биологии, физиологии, физике, квантовой механике, чтобы получить степень Ph.D., вам не нужно слушать курс философии. И уж точно не нужно брать курс эпистемологии.  И даже не нужно слушать курс философии науки, philosophy of science.  Вы можете быть идиотом в философии, каковы большинство из них и есть. И тем не менее, можно выступать по телевидению, давать лекции в университетах о том, что существует только материя.  И они совершенно не знают, что такое философия, они не понимают, что они делают. Они не понимают, что они проповедуют сектантскую философию и называют это наукой. И продолжается это мошенничество. Это просто большой обман, мошенничество!  Это просто группа людей, и что поразительно, как Кришна сбил их с толку, или Майа, кто-то ввел их в заблуждение. Потому что они посвящают свои жизни доказательству того, что они перестанут существовать.   1400

Они отдают свою жизнь, пытаясь доказать собственную аннигиляцию. Они что, больные? Что они делают? 

Например, фильм, где играет Том Хэнкс, называется Кастероид. Видели? Потерявшийся на острове. (В русском прокате "Выживший".) Подудите, если вам нравится Том Хэнкс. В этом фильме он на острове, он в отчаянии, он живет там несколько лет, у него большая борода, и он в отчаянии. Там много кокосов, поэтому он не умер с голода. Да здравствуют всемогущие кокосовые пальмы. Он кладет записки в бутылки и бросает в океан, он делает послания из песка, надясь, что их увидят из аэроплана.  Смысл в том, что он пытается спасти свою жизнь. Знает ли он, что кто-то выловит бутылку? Нет. Знает ли он, что кто-то из аэроплана увидит его сообщение на песке? Нет, этого он не знает. Но это --его единственная надежда.   15 20

.

И вот мы, в материальных телах. И очень вероятно, что эти тела движутся к смерти. И ваша единственная надежда, как не умереть, даже если вы верите в бионику, верите, что появится какая-то технология, что угодно, но это не появится во время вашей жизни. Мечтайте дальше. Но ваша единственная надежда выжить, ваша единственная надежда выжить в том, что есть что-то подобное вечной душе.  И тем не менее, вместо того ,чтобы, как Том Хэнкс на острове, 

попытаться ииследовать, попытаться увидеть, может ли так быть, что я -- душа, и, кстати говоря, есть достаточно подтверждений этого,  тот факт, что вселенная имеет два измерения, тот факт, что ваше тело меняется, но ваше "я" остается тем же, вы -- та же личнсть; есть достаточно подтверждений, может быть, это предположительные, не окончательные подтверждения, но есть много очень убедительных указаний на то, что вы --душа. И вместо того, чтобы попытаться преследовать вашу единственную надежду, как выжить, вы посвящаете свою жизнь тому, чтобы установить ваше уничтожение. Как может разумный человек делать это? Откуда берется эта мотивация? Они ненавидят Бога так сильно, или они ненавидят самих себя так сильно, что  всю жизнь отдают, чтобы утвердить свое уничтожение. 

.

Этого достаточно, чтобы убедить любого в существовании иллюзорной энергии в мире.  1706 Например, есть история в книге Krsna Book (Источник Вечного Наслаждения), демон получил от Господа Шивы такую силу, что если он коснется чьей-то головы, то голова этого человека расколется на части. Кришна говорит этому демону: "Ну, слушай, ты не очень верь этому. Все знают, что Господь Шива дает пустые обещания. Врядли он в самом деле дал тебе эту силу. Но ты попробуй. Прикоснись к своей голове, убедись, что он дал тебе эту силу." Демон касается своей головы и погибает.  Вы можете сказать, да ладно, как демон может быть таким глупым. Но, может быть, он был ученым? (смех) Чтобы доказать свою теорию, они готовы аннигилировать сами себя! В буквальном смысле слова. Nihil  - по латыни означает "ничто". Annihilate -- означает полностью стереть, так, что ничего не останется.  И они готовы аннигилировать самих себя, чтобы только победить в споре.  Так что это такое?  1830

.

Помните Blue song,  ее играла группа Cream?    

Born under a bad sign,  // I've been down since I began to crawl, //  If it wasn't for bad luck, // I'd have no luck at all. &nbspЯ родился под плохим знаком, мне не везёт с тех пор, как стал ползать. Если бы не неудачи, на мою долю не пришлось бы вообще ничего.)

свернуть

Без заголовка

Я внизу, у нижней ступени. Вернее, здесь мое физическое "я". Где находится мое сознание - не знаю. 

*

еще

Я внизу, у нижней ступени. Вернее, здесь мое физическое "я". Где находится мое сознание - не знаю. 

*

свернуть

Эпистемология физики и метафизики --05-- постмодернизм 

Итак, почему мы, почему большинство ученых предполагают, что существует реальный мир за пределами наших умов? Потому что мы имеем опыт восприятия мира, который убеждает нас. Качество и характер этого опыта убеждает нас, что нет другого разумного объяснения, иного, чем существование реального мира. 

Когда вы просыпаетесь от сновидения -- еще

Итак, почему мы, почему большинство ученых предполагают, что существует реальный мир за пределами наших умов? Потому что мы имеем опыт восприятия мира, который убеждает нас. Качество и характер этого опыта убеждает нас, что нет другого разумного объяснения, иного, чем существование реального мира. 

Когда вы просыпаетесь от сновидения -- это язык философии Платона -- .. Во сне вы были уверены, что это была реальность. Когда вы просыпаетесь, вы мгновенно сравниваете, а иногда это занимает какое-то время, и убеждаетесь, что ваше бодрстувующее сознание онтологически превосходит ваше сознание в сновидении. Другими словами, что оно более реально. 

Как вы приходите к такому заключению. на каком основании? Вы не можете доказать, что это правда. Вы не можете эмпирически доказать, что ваше бодрстувующее сознание стоит выше, чем ваше сознание в сновидении. Но вы делаете это предположение потому, что оно самоочевидно для вас. Что это вот так. 

.

Следовательно, в любой области знания, человек должен начать с фундаментального предположения, что что-то является самодоказывающим.  Сейчас есть и антифундаменталисты. В истории академической философии никогда так не было ,чтобы кто-то что-то заявил, и не менее девяти тысяч человек не попытались подвергнуть это сомнению. 

Но на самом деле, насколько я мог видеть, каждая антифундаменталистская теория сама оказывается фундаменталистской. 

Например, что, на мой взгляд, извините, философское безумие, некоторые направления философского постмодернизма, например, утверджают, что не существует "фундаментальных истин" (great truth), что само по себе -- фундаментальная истина. &nbspсмех в зале.)

.

Невероятная способность противоречить самим себе -- это одна из характеристик философии постмодернизма. 

Философы постмодернисты, такие, как Ророти и др., фундаментальная великая истина состоит в том, что не существует фундаментальных великих истин. Или, согласно Копенгагенского соглашения, мы уже не можем говорить, что физика -- кватновая физика -- точно соответствует объективной реальности, так, как выглядит реальноть. Об этом упоминали вчера вечером.  Они отрицают идею точного объективного соответствия precise objective correspondence между мировыми теориями  и объективным физическим миром. Это сомнение в физическом мире, не радикальное сомнение, что он существует, но более умеренный скептицизм, в какой степени наше восприятие, наши органы чувств, в какой степени наш разум, в какой степени наша наука соответствует объективному миру. Люди сомневались в этом, ученые и философы подвергали это сомнению столетия назад. Но, в конечном итоге, по моему мнению, фундаментализм охватывает и пронизывает всё, и антифундаменталисты --это, на самом деле, фундаменталисты. Просто посмотрите, что они говорят. Это было немного философии.

свернуть

Акапелла (начало)

Сюр Гном

 

Акапелла

 

Я сижу, обхвативши руками камень, как обхватил бы колени, смотрю в предвечернее небо, и думаю о памяти. О памяти, и о том, что с нею делает время. Вы когда-нибудь думали о времени, обхвативши руками камень так, как обхватил его я? Попробуйте: что-то такое происходит с мыслью, еще

Сюр Гном

 

Акапелла

 

Я сижу, обхвативши руками камень, как обхватил бы колени, смотрю в предвечернее небо, и думаю о памяти. О памяти, и о том, что с нею делает время. Вы когда-нибудь думали о времени, обхвативши руками камень так, как обхватил его я? Попробуйте: что-то такое происходит с мыслью, направленной на познание времени и пропускаемой при этом сквозь камень…



Я думаю о том, что же делает время с нашей памятью? Формирует, наполняя содержанием, как наполняется дом, постепенно обрастающий вещами, безделушками и смыслом, вкладываемым нами в эти безделушки? Или, напротив, медленно, но неуклонно стирает из неё воспоминания и смыслы приобретенного? Как кислота разъедает металл, как пыль сокрывает черты – бесконечная, нескончанная, всё тяжелеющая пыль времён, обращающая дворцы и фонтаны в холмы безвидных руин, а воспоминания о яркости чувств – в бледные, всё с большим трудом различимые тени, - призраки чего-то, что, быть может, когда-то и было, но… так ли, как помнишь его? совсем ли иначе, чем так? а может, и вовсе не… Так что ты, порою, в минуты неверья, начинаешь сомневаться уже и в самом факте произошедшего, каким бы ошеломляющим и вдохновенным не было оно когда-то, как бы не встрепенуло разум и душу, изменив некогда саму твою жизнь… Было ли оно на самом деле, спрашиваешь ты себя? Или всему виной воображенье? - Воображенье, услужливо приходящее на помощь истлевающей, запорошенной временем памяти всякий раз, когда забвенье грозит ей потерей собственной сути? И тогда мы поспешно дополняем подробности, дорисовываем детали и контуры, привносим черты, и звук, и подсветку, ещё красочнее, живей и полноценнее, чем бывали они при жизни, - так наносят румяна на истёртый гипс манекена, румяна и краску и лак, – в судорожной попытке спасти, во что бы то ни стало вернуть сомнительную жизнь тому, что давно уж её лишилось, - но создавая при этом не более чем яркую подделку, квази-копию быть-может-бывшей правды…





В детстве я видел домового. Он опасливо крался вдоль плинтуса, то и дело воровато подглядывая за мною-спящим, краем глаза воровато подглядывавшим за ним… Позже, полностью убедившись в миролюбивости моих намерений и уже точно зная, что я не сплю, а лишь прикидываюсь таковым, всё прекрасно видя и замечая, - он продолжал вести себя так же, даже с ещё большей напускною опаской, но теперь то была уже игра – наша общая с ним большая игра и тайна. Я помню его блеклую одежонку коричнево-серых тонов, его каштановую шапочку, чуть более тёмного, чем всё остальное, оттенка, его стоптанные серо-пыльные башмачки из войлока… Помню? – или изо всех сил уговариваю себя помнить то, что когда-то, более полувека тому, высветилось и выжглось в моём, взбудораженном сказками сознаньи и, расцвеченное фантазией, воплотилось в образ крохотного человечка? А на самом деле то был мышонок? Мышонок в шапочке и башмачках?! Но тогда, это ведь, ещё более удивительно, чем сам домовой, которому эти самые шапочка и башмачки приходились куда как более впору…



Моя кроватка стояла в углу, а в центре потолка, вкруг лампы, была лепнина: старинные, искусно выделанные барельефы ангелочков, амуров и херувимчиков, венком обрамлявших источник света. Когда-то, задолго до начала моей теперешней памяти, они были густо замазаны белой извёсткой, как и весь потолок, и это было неправильно, вопиюще неправильно, ведь внутри себя они были яркими, цветными и разными, а теперь, замазанные, они даже дышали с трудом под покрывшей их всех одинаковостью, я это точно знал! И я попросил папу, чтобы он раскрасил их вновь, как положено, я даже сказал ему какие именно цвета были у каждого, и он дал им жизнь, вернув каждому его правильность: розовый, и синий, и золотой, и серебряный и алый. И тогда херувимчики ожили: ночью, облитые лунным светом, или ранним утром, когда их не видел никто кроме меня, они принимались затевать хороводы вкруг лампы, кружить и плясать и гоняться, строить рожицы мне и друг дружке. Я очень чётко помню их гримаски, подмигивания и целые сценки, потешно разыгрываемые исключительно для меня одного – в награду тому, кто даровал им жизнь. Тоже воображение, скажете вы? Опять буйная фантазия впечатлительного, не совсем обычного ребёнка? Я мог бы вам ответить, что всё это помню, но… что есть память, погруженная в пучину времён? Что есть явь, что сон, а что – сон обо сне? И кто скажет мне, где проходит эфемерная грань между тем, что кажется истинным и тем, что… кажется?



Вот почему решил я на сей раз записать эту историю, записать сразу и в точности, покуда память моя свежа, а образы ясны: дабы раз и навсегда избавить память мою от искушения выдать мне в день изо дней желаемое за действительно бывшее, дабы сделать её неподвластной истленью времён. Ибо, как говаривали наши недруги римляне: verba volant scripta manent.





***



Восьмой день брели мы по Галилее…



Стояла ранняя весна. Первые хамсины* ещё не успели спалить спелую зелень зимы, не отцвели ещё анемоны и маки, а миндальные деревья красовались по холмам, как невесты на выданье, все в белой и нежно сиреневой кисее, словно зардевшиеся румянцем желанья.



Мы, - я и моя спутница, - бродили туманными пастбищами, по колено в росистых травах, мимо пегих коней в яблоках, мимо кротких отар, мимо тучных коров в цветущих репейниках, вдоль полей, пестрящих зайцами и ласками, куропатками, землеройками и мангустами, а ночами полнившихся зовами шакалов, тявканьем лис и протяжным сипеньем сычей. В белёсых, растворяющих взор небесах парили соколы и ястребы, а ещё выше, но совсем не намного, парили облака Галилеи, отражаясь тенистыми пятнами на всём, что под ними. Мы шли, потеряв чувство времени и необходимости чего бы то ни было, то и дело, словно случайно, но всегда во время, натыкаясь то на заброшенную мельницу, то на одинокую харчевню, а то на пастушью лачугу, находя там приют, пищу и свежую воду.



Постепенно мы забирались всё выше, всё дальше на север. Поля и пастбища остались позади, и без того скудную, каменистую почву сменили известняки и базальты, а плодовые деревья – таворский дуб, элат амастик**, заросли кида сэира***. Овраги становились круче, изрезанней, и вот, - они уже настоящие ущелья с текущими по ним кристальными речушками. Через каких-нибудь пару месяцев все они пересохнут, но сейчас ещё журчали во всю водопадиками, сбегая в долины десятками резвых распадков. Завиднелись первые сосны.



Всё чаще встречали мы бьющие из-под камней ключи или стекающий по скалам ручеёк, так что казалось, будто горы так и сочатся переполняющей их целебной влагой. Подлесок и кустарники превратились в непроходимую колючую чащобу, в которой прокладывали тайные свои ходы дикобразы и кабаньи семейства с выводком новорожденных по весне полосатых поросят.



Забравшись ещё выше, мы попали в царство цикломенов. Сотни, тысячи нежнейших соцветий всех оттенков белоснежного, розового, голубого, нежнейше-сиреневого и фиолетового, покрывали каменистые расселины, тенистые впадины и отороченные папоротниками выбросы скальных пород странных форм и расцветок. Изредко виднелись средь них стройные стебли моих любимых жёлто-оранжевых каркомов**** с их ни на что не похожим ароматом, а совсем уж редкостные, заповедные цветы, зовущиеся у нас «кровь Маккавеев», проступали багряными пятнами пушистого бархата в укромнейших из всех потаенных мест. Палитра цветовых оттенков, рисунок произрастанья и сочетаемость их с окружающим были столь живописны, столь полны непогрешимостью красоты и правильности, что мы тут же поняли: неведомо за что мы сподобились быть допущенными в удивительный, тайный уголок совершенной, ни кем и ни чем не потревоженной гармонии, - обитель благости и волшебства.



«Вот оно, - подумал я, остерегаясь даже мыслить слишком громко, дабы не нарушить магию очарованья, - это - Место. Мы прикоснулись ко входу в страну фей, прибежище Тонких. Уж коли и сохранились они где-то на нашей земле, - то лишь в таких, вот, местах, как это».



Нас охватило непередаваемое чувство нездешности, хрупкого, в любой миг грозящего исчезнуть пронцания в Запределье. Бесконечно бережно ступали мы по мшистым скалам, страшась пригнуть травинку, сдвинуть камушек, порушить гармонию целого. Нас окутало волшебство, и мы, сполна доверившись внутренним зрению и слуху, позволили им объять нас и вести, вернее и правильней наших собственных глаз, ушей и стоп. Мы знали: вот-вот способно свершиться чудо, и были готовы к его проявлению, какое бы обличье не вздумало оно принять.



Мы шли причудливыми скалами меж родников соцветий, ступенями стремящихся ввысь. Гармония не исчезала. Чудо не проявлялось. Солнце давно перевалило за полдень, удлинились зелёные тени, повеяло прохладой. Следовало подыскать место под ночлег. Вскоре мы его обнаружили: крохотная, почти ровная каменная площадка, едва достаточная для установления палатки, со всех сторон обрамлённая скалистыми уступами, пятнистыми от лишайных узоров жёлтого, коричневого, зеленовато-охристого. Казалось, место само приглашало нас остаться на ночь, а мы… мы были слишком чутки, дабы не принять приглашенье.



Разбив палатки, мы расстелили спальники, вытащили из рюкзаков снедь, газовый баллончик, чайник… Но, переглянувшись, покачали головами в молчаливом согласии: этой ночью мы не будем разводить искусственный огонь, не выпьем горячего чая, не оскверним «благами» цивилизации того, что никогда до нас их не ведало. Мы будем просто лежать, вслушиваться в литургию заката, глядеть на звёзды, мириадами самоцветных бусин высвечивающихся в бездонном бархате небес, причащаться надземному.



Я лежал, закинув руки за голову, и растворялся в нигде. Исчезло чувство времени и собственного тела, как исчезла сама земля, - лишь неохватная бездна пространств, коловращение светил, Беспредельность…



Тогда-то я и услышал её. Музыка. Она возникла из ниокуда, из самой вибрации пространства, трепета потусторонних сфер, пронзавшего всё вокруг, - заснувшие цветы и травинки, мхи, лишайники, камни, и даже меня самого - моё несовершенное, не до конца доверившееся собственной чуткости существо. Музыка было тихой, переливчатой, на грани восприятья, и более всего напоминала трель, издаваемую пастушьей дудочкой, но столь полифонную, столь богатую тембрами и полутонами, что было ясно: ни один пастух в мире, ни один музыкант-виртуоз не способен сыграть подобное, да что там! - ни один из всех мыслимых инструментов, изготовленных человеком, в принципе не способен издавать такие звуки.



«Господи, - прошептал я, глядя на проступающие звёзды, - что же это такое?!»



- Ты слышала? – обратился я к своей спутнице. – Ты слышала музыку?



- Музыку?



- Да, музыку, трель. Как пастушья дудочка. Но бесконечно волшебней…



- Нет, я ничего не слышала… Только чувство… будто летишь… а по воздуху разлилось… ну… блаженство… и оно держит тебя в невесомости… как крылья… и ты паришь…



- Это была Трель, - прошептал я. – Совершенно непостижимая Трель… зовущая…



- Зовущая? Куда? К звёздам? В бесконечность Космоса? Это была музыка Сфер?



- Музыка Сфер… быть может… Но, мне кажется, в то же время она была и земная. И звала в совершенно конкретное место, к источнику самой себя, существующему на самом деле, в здесь и сейчас…



- В какое место? Куда?



- Я не знаю… Но, по-моему, оно должно быть где-то там, к северо-востоку, - и я указал в направлении, откуда мне послышался источник звука. – Понимаешь, она, хоть и заполнила собою всё мыслимое пространство, и словно бы, шла отовсюду и ниоткуда… всё же, я думаю, её порождало что-то земное, что-то, находящееся там, - и я вновь указал в темноту.



- Но там сплошная каменная стена, обрыв…



- Мы посмотрим на это место утром. Я уверен, она появится вновь, на рассвете, главное - не проспать. Да… самым ранним утром, перед рассветом... в сумерки…, - пробормотал я и провалился в сон.





Я ещё оставался лежать с закрытыми глазами, но уже понял, что не сплю, когда услышал её вновь. Как и тогда, вечером, она родилась из трепетного Безмолвия, из неслышности, из того, что не имеет ни имени, ни формы и, вмещая в себя всё и везде, - не делает ничего для собственного проявления во вне, - оно просто есть, и слышит его лишь тот, кто умеет внемлить.



Я медленно размежил веки, каждый миг страшась, что, приникая к трёхмерной реальности любым из своих чувств, я порушу потустороннюю хрупкость. Мои опасения в некоторой степени подтвердились: что-то и вправду непоправимо изменилось, когда я открыл глаза. Бледнеющий сумрак наполнил меня полусветом, а тот – ощущением пространства и времени: я выпростался в сейчасную явь. При этом странную метаморфозу претерпело моё зрение: полог палатки возвысился, раздался вширь, став подобным стародавнему куполу некоего храма. Я глядел вверх, и не видел пред собой ничего кроме этого пыльного, запорошенного забвением свода, ясно ощущая всю исходящую от него святость.



До меня вновь донеслась музыка. Она тоже изменилось, точнее, изменилось моё восприятие её на фоне всего остального. По прежнему потусторонняя, она вплелась в странный, трёхмерно нависающий надо мною мир, наполняя собою купол, и тот, отозвавшись, тут же избороздился трещинами, как морщинами обрастающего плотью лица, лица, обретающего себя во времени, и от того скоропостижно стареющего. Трещины множились, углублялись, ветвились в такт переливчатым звукам, - и вот уже стал проявляться рисунок целого. Я различил очертания головы и мощного торса старца слева от меня, и его простёртую вперёд руку с указующим перстом. А справа, по другую сторону свода, словно бы ей в ответ, стала вырисовываться фигура прекрасного обнажённого юноши. Она, как и фигура богоподобного старца-демиурга, была вся обращена в движенье, в порыве простершись навстречу протянутому ей персту. Две длани тянулись друг к другу: одна – в вожделеньи освятить, другая – в алканьи причащенья.



Предо мною, во всей полноте и непогрешимости восстал шедевр гениального Микеланджело – фреска Сикстинской капеллы. Она проявилась, вознесшись ввысь, на пологе моей палатки, где-то там, в позабытой человеками, но так близкой Творцу, глуши Галилейских гор.



Звучала музыка, длань Творителя тянулась к руке творенья, человек жаждал небесного… небесное осеняло земное…



Теперь я знал точно: Трель исходила от простертой руки демиурга, истекая в мир из божественного перста. И я, изо всех своих чутких сил, постарался устремиться в исток истеченья, запечатлев на сетчатке сознанья не только состояние неземного, переполнявшего меня восторга, но и чисто физическое направление к этой точке на куполе капеллы, коя и была соответствием небесного земному.



Музыка понемногу стихала, блекли очертания фрески, разгорался рассвет. Вот уж истаял во свете растрескавшийся надо мною ветхий купол, сменившись привычным глазу палаточным пологом. Но там, на пологе, всё так же высвечивалась яркая, огненно горящая точка! – то был первый пробившийся ко мне из-за скал тончайший луч солнца. И это было неистовым чудом, ибо луч достиг палатки именно в той точке, в которую миг до него упирался божественный перст!



Я осторожно выполз из палатки. Да, так и есть: узкий луч восходящего солнца проник точнёхонько меж двух, едва не соприкасающихся скал над нами и осветил палатку. Теперь я точно знал азимут!



- Просыпайся, - я принялся тормошить свою подругу, - вставай! Нам нужно идти. Идти не мешкая, прямо сейчас!



- Что случилось? Почему?



- Произошло нечто… удивительное... я снова слышал её…



- Музыку?



- Да, музыку. И всё вокруг преобразилось. Палатка стала сводом Сикстинской капеллы, с фреской Микеланджело… И музыка исходила из перста демиурга. Я точно засёк азимут, потому что потом луч солнца… Короче, я знаю теперь куда нам нужно идти!



- Идти? Но зачем?



- Неужели ты ещё не поняла?! Нас зовут! Настойчиво зовут в одно, совершенно конкретное место. Я не знаю, что там будет. Но точно знаю, что мы должны туда попасть, попасть, во что бы то ни стало и чего бы это нам ни стоило! Вставай же, пошли!



- А завтрак?



- Позавтракаем в дороге, пожуём чего-нибудь на ходу…



Тут лучше бы пояснить мои отношения с этой девушкой. Мы знали друг друга достаточно давно, между нами было много общего и ценимого обоими, но… постоянной близости никак не получалось. Я казался ей этаким мятежным фантазёром, через чур не от мира сего, т.е. заведомо обреченным на неудачу, а мой откровенный эпатаж её просто-напросто пугал. Она же казалась мне, - при всей своей душевной чуткости, – слишком изнеженной, избалованной и подверженной нормам социума. Иными словами, она не вполне мне доверяла, а я не вполне её уважал. И долго колебался: брать ли её в этот поход? Её физическая подготовка оставляла желать много лучшего и, ко всему прочему, она панически боялась высоты. Но, в конце концов, я решился, ведь поход – всегда испытание, а где, если не в испытании, познать человека? Так сказать, «парня в горы бери, рискни». И я рискнул. До сих пор она держалась молодцом, впрочем, до сих пор и особых-то испытаний не было… Сейчас же я был готов к бунту. Она и вправду выглядела очень недовольной – то ли из-за потери завтрака, то ли от самой перспективы топать неведомо куда и сколько за весьма сомнительным «нечто». Она явно не разделяла моей одержимости. Ладно, подумал я, будь что будет, я от своего не отступлюсь. Но она лишь пробурчала что-то в ответ и стала собирать вещи.





Я сверился с азимутом. Он указывал на восток-северо-восток, на точку восхода солнца и на узкий просвет меж двух странной формы скал, напоминающих две, застывших в немыслимом ракурсе фигуры.



- Нам туда, - указал я на скалы и стал карабкаться вверх.



- Но там сплошная стена, мы там не пройдём!



- Ещё как пройдём! Даже не сомневайся!



- Но у нас нет никакого снаряжения для скалолазания, даже простой верёвки…



- И не надо. Мы пройдём и так. Нас ведут, понимаешь?! Ведут! Иди за мной. И ничего не бойся!



Поднявшись, я увидел то, что не было заметно снизу: узкую, не более полуметра в ширину, щель. Впрочем, острые выступы скал делали её, практически, непроходимой. Оставалось снять рюкзак и попытаться протиснуться ползком. Я привязал его к ноге и полез. Вскоре проход превратился в узкий лаз, резко сворачивающий вправо. На повороте я почти застрял и на какой-то миг потерял дыханье. Я вспомнил случай из моего детства, когда всё было очень похоже на сейчас, но невообразимо страшнее. Тогда, помнится, меня охватил настоящий животный ужас от самой мысли о неизбежном удушье. Но я его переборол, умудрившись одним отчаянным усилием рвануться вперёд. То же я сделал и теперь. После поворота лаз расширился, я смог встать на колени, а вскоре и на ноги. Я надел рюкзак и огляделся. Скалы остались позади, я стоял по ту их сторону, но, как и прежде, предо мною простиралась стена, - просто, каменная сменилась теперь сплошным заслоном колючего кустарника. С узенькой, но вполне различимой тропкой прямо под ногами. Моя спутница присоединилась ко мне, и мы продолжили путь.



Минут двадцать тропа вела нас сквозь колючую чащобу, которую я прозвал про себя «заграждением». Я был уверен, что так оно и есть на самом деле, что непроходимые заросли только для того и существуют, чтобы оградить заповедное Нечто, лежащее по ту их сторону, огранить от всего непрошеного, будь то зверь, человек или что-то иное. И я с нетерпением ожидал открытия пред нами того, заповедного, так ревниво оберегаемого стражами… Тропа, то и дело, меняла направление, так что вскоре я полностью потерял всякое представление о том в какую же сторону она нас ведёт, да и ведёт ли вообще: с тем же успехом могло оказаться, что она просто кружит нас по заколдованной спирали или зигзагам магического лабиринта.



Но вот, стена зарослей расступилась, и мы поняли, что заграждение пройдено. По ту его сторону простирался… пейзаж. На первый взгляд – самый что ни на есть обыкновенный, именно такой и следовало ожидать: крутой склон горы возвышался слева, уходя в непроглядную высь. Там и тут, на немыслимой крутизне умудрялся найти приют чахлый кустик или искривленное ветрами деревце. Но не больше. Я пригляделся к скалам. Порода состояла из твёрдого известняка, типичного для здешних мест, с вкраплениями кремня и поблёскивающими на солнце тёмными кварцитами. Такие скалы обычно изобиловали пещерами, коих и вправду было десятки по всей Галилее, и каждый год обнаруживались новые. А ещё здесь должны быть… я опустил взгляд себе под ноги и тут же отыскал то, что искал: небольшую, с крупное яблоко величиной, каменную шишку или, точнее, пупырчатый шишковатый шар. Я поднял его и повертел в руках. Он был тяжёлый и прохладный на ощупь, как чугунное ядро. В народе их так и называли: «тапуах Элияху» - «яблоко Ильи-пророка». Если такое «яблоко» распилить пополам, то внутри обнаруживалась полость, как свод потаенной пещеры, вся усыпанная кристаллами кварца.



Машинально я засунул «яблоко» в рюкзак и огляделся. Справа от нас намечался край ущелья, с виду – совершенно дикий и непролазный. Что дальше? Я достал компас. Оказалось, мой заветный азимут – восток-северо-восток, - указывает точнёхонько вдоль горного склона и пролегающего под ним ущелья, т.е. теоретически, идти нам следовало над ним, по самому его краю. Оставался лишь вопрос: как? Я не видел не только мало-мальски пригодной дороги, но и завалящей тропки. Впечатление было такое, будто кто-то, проведя причудливым лабиринтом скал и троп, сознательно завёл нас в тупик. И что теперь?



- И что теперь? – спросила она.



- Знаешь, а давай устроим тут завтрак, - сказал я наигранно бодрым тоном. – Кто знает, что ещё ждёт нас впереди… Заодно и рюкзаки облегчим.



- Тебе не кажется это место… странным? – спросила она в ответ.



Я задумался и «вспушил предчутья», вслушиваясь в окружающее. Я уловил… нет, не зловещность, но некое напряжённое внимание, словно Внешнее изучало меня на предмет природы и годности…



- Кажется, - ответил я ей. – Странное вполне. Точнее, оно именно такое, каким и должно быть… для самого себя. Странным оно кажется пришлым. Но, надеюсь, в нашем случае, мы, хоть и чужие, но званые, иначе…



- Что иначе?



- Иначе оно бы нас попросту не впустило. А впустив – не потерпело бы продолжения нашего присутствия, и тогда…. От него можно ожидать чего угодно…



Мы прислушались. Стояла полнейшая тишина – ни птичьего посвиста, ни стрекота насекомых, ни шороха ветра – ничего.



- По-моему, - промолвила она тихо, - Оно за нами следит. Следит и проверяет.



- Да, так и есть. Проверяет на правильность. Окажись мы не теми, сделай хоть что-то грубое, непозволительное, нарушающее гармонию – и нас вышвырнут отсюда за шкирки, как нашкодивших котят, в лучшем случае…



- Что будем делать? Куда идти? Похоже, мы забрели в самый настоящий тупик.



- Не мы забрели - нас забрели. А значит, это не тупик! Мы будем ждать знака.



- Знака? Какого знака?



- Я не знаю какого. Любого. Это может быть что угодно – ветка, камень, звук, луч света…





Яркое трепещущее пятно мелькнуло где-то справа от меня, но, когда я резко повернул голову, уже успело исчезнуть. Тогда я сделал вид, что смотрю чуть в сторону, совершенно отрешенно от всего, а сам, боковым зрением, продолжал пристально наблюдать. Вот оно мелькнуло вновь, на сей раз ближе. Бабочка. Огромных размеров огненно-алая «пожарная» бабочка, махаон. А я и не ведал, что такие у нас водятся. Она перепорхнула с камня на камень и теперь была уже совсем на виду. Как невиданный тропический цветок, она несколько раз сложила и разложила бархатистое роскошество своих крыл, словно приглашала полюбоваться откровенностью красоты, непогрешимостью пропорций, надземностью творенья. Затем это удивительное существо, будто вдоволь напитавшись самим солнечным светом, взлетело, невесомое, для того лишь, чтобы вознестись чуть дальше вверх вдоль склона, зависнуть над чем-то невидимым глазу, подлететь к прежнему камню, отлететь вновь.



- Пошли, - сказал я, - быстрее. Это наш проводник.



И мы двинулись во след бабочке. Она перелетала вперёд метров на двадцать, всякий раз поджидая нас и, едва не дожидаясь очередного места назначения, снималась вновь. Двигалась она строго на восток-северо-восток, по заветному азимуту, вдоль склона горы слева от нас и русла ущелья справа. Так прошли мы метров сто с небольшим, карабкаясь и оскальзываясь на всё сужающемся открытом пространстве, пока не упёрлись в то, что и подозревали изначально: тупик. Горный склон подходил тут вплотную к обрыву. Прохода не было.



Бабочка скрылась за округлой скалой, нависающей над пропастью под отрицательным углом, появилась на миг, скрылась вновь.



«Она что, считает, что мы умеем летать, как она?», - подумал я про себя, а вслух сказал:



- Я попробую тут пройти. Вот только, рюкзак сниму: он будет тянуть меня вниз.



- Ты не пройдёшь, тут и коза не прошла бы! Даже ногу поставить некуда, да ещё эта скала… Я туда не пойду!



- Брюхатая коза, да, согласен, не прошла бы, - отвечал я, снимая рюкзак, - а не брюхатая, думаю, пройдёт. В любом случае, кто-то тут ходит, смотри: видишь эту линию притоптанной пыли? Она едва заметна, но всё равно это тропа или тропка, зови, как хочешь. Кто-то здесь ходил, и не раз. Значит, есть путь дальше, ведь если есть тропа, то куда-то она ведёт. И именно туда нам и надо.



- Я не пойду!



- Если бы у нас была верёвка, - продолжал я в задумчивости, как ни в чём ни бывало, - мы бы связали рюкзаки, я пошёл бы первым, потом бы их подтянул, а потом уже ты… Но верёвки нет. Ладно, я попробую…



Я глянул вниз. Пропастью это назвать было сложно. Внизу, на глубине всего каких-нибудь пяти-шести метров виднелись верхушки деревьев и сплошные заросли кустарника, в которых журчал невидимый сверху ручей.



«Максимум, – подумал я, - свалюсь туда. Покалечусь, конечно, но не насмерть же…»



Я обхватил скалу руками в моих велосипедных митенках, которые носил, не снимая в любых походах, и постарался вжаться в камень так, словно был комком произрастающего на нём мха, но мха ползучего, дюйм за дюймом перебирающего сотнями присосков и щупалец скальную породу, ползущего дальше. Я почувствовал, как скала, словно спина норовистой лошади, выгибается подо мною наружу, и как я выгибаюсь с ней. «Всё же, козам, или кому ещё, было бы полегче, - подумал я, - ведь они много ниже меня, и этот треклятый выступ не приходился бы им на уровне груди». А скала, словно испытывая, с каждым новым моим шажком выгибалась всё больше. И тогда я представил себе, что нахожусь у себя в комнате и огибаю шкаф. Огромный платяной шкаф в моей спальне, невероятным образом раздувшийся за ночь. Под моими ногами не предательская каменная крошка, а твёрдый гладкий пол, мне абсолютно ничего не грозит, просто мне нужно обогнуть этот шкаф: такая у нас с ним игра. Но обогнуть мне его нужно позарез, во что бы то ни стало, потому что за ним… за ним кроется Нечто – очень важное, просто необходимое Нечто, без которого нельзя…



- Остановись! Хватит! Ты сейчас сорвёшься! Я всё равно туда не полезу!



У меня закружилась голова, и я почувствовал, как соскальзываю со скалы. Но, вместе с тем, одновременно, какой-то другой пядью своего зрения, я будто заглянул за покатый бок и увидел то, что находилось по другую его сторону. И понял я, что вот-вот, каких-нибудь два-три метра, и предательская выпуклость закончится, скала сперва выровняется, а потом и вовсе отступит, образуя вполне проходимое пространство. Предо мной с неухватимой быстротой промелькнула череда удивительно ярких картинок-мыслеобразов, и вот уже, из невесть каких потаенных кладезей, во мне высветилось знание, что место это зовётся «Вратный Камень», и что прошедший его вступает на Верхний Путь, а там, внизу, по руслу вади*****, проходит Путь Нижний, которым тоже можно прийти по назначению. Достичь заповедного Места очень важно, но не менее важно, каким из Путей ты для этого воспользуешься. И понял я, что нам уготован именно Верхний Путь, - как знак доверия и убеждённости в наших способностях и силах. И ежели не пройдём им – не оправдаем доверия.



Я глубоко вздохнул: выбора не было. Я знал, что мне следует делать.



Медленно, осторожно, но всё же, быстрее и увереннее, чем прежде, я пополз вдоль скалы назад. Вернувшись, я взял свой рюкзак и, не долго думая, швырнул его вниз, в ущелье.



- Что ты делаешь?! Как мы туда спустимся?!



- Не мы, - ты, - ответил я, взял второй рюкзак и отправил его туда же. Два ярких пятна – бордовое и оранжевое, - хорошо просматривались на фоне тёмной зелени кустов. – Ты спустишься в вади и пойдёшь по нему вверх. Твой путь называется у них Нижний. Было бы лучше, если бы мы вместе прошли бы вот этим – Верхним, - и я указал на скалу. – Но тут уж, наверное, ничего не поделаешь. Жаль, конечно, это может повлиять на результат… Ну ла ладно. Верхним Путём пойду я один. Метров через триста-четыреста они соединятся, я знаю. Там и встретимся.



- Боже мой, что за бред ты несёшь? Какой Верхний путь?! Там верная смерть, а не путь! И не пойду я никуда без тебя одна! Да и как я вообще слезу в это непролазное вади?! Об этом ты подумал?!



- Подумал, - ответил я. – Я обо всём подумал. Точнее, мне позволили это увидеть. Идём, я тебе покажу.



Пройдя метров сто назад и почти достигнув того места, где нам впервые показалась бабочка, я её нашёл – картинку, показанную мне в миг головокружения. Это было высокое, сухое дерево. Раньше, проходя мимо, мы просто не обратили на него внимания. Теперь же оно предстало пред нами во всей своей выразительности. Много выше всех прочих собратьев, там, глубоко внизу, оно почти достигало верхушкой края ущелья, где стояли мы, точнее, одна его мощная ветвь, как голая, выбеленная солнцем рука, простёрлась навстречу. Но и этого было достаточно.



- Вот. Оно называется у них Живой Стержень. Не спрашивай меня, почему эта засохшая коряга-переросток величается Стержнем, да ещё и Живым, - понятия не имею. Как и не знаю, откуда я всё это знаю. Но через этот Стержень можно попасть на Нижний Путь. И ты это сделаешь. А потом…



- Ты бредишь?! Тебя пчела укусила? Или ты перегрелся? А может, чего нибудь и похуже, так что у тебя начались приступы и видения? Может, ты и голоса слышишь, и запахи, не только музыку? Но даже если всё, что ты сейчас наплёл – чистая правда, - я не собираюсь прыгать на эту ветку! Она сломается подо мной, как сухая соломинка, ты только посмотри на неё! Я не летучая мышь и не белка-летяга! А потом ты ещё требуешь от меня тащиться по этому вади, через колючие заросли, непонятно сколько и куда, да ещё и с двумя рюкзаками?! Да твой вообще для меня неподъёмный! И ты думаешь, я всё это сделаю?!



- Не думаю, - уверен! Даже не сомневайся. И спрыгнешь ты без единой царапины, и тропинку внизу найдёшь… Да и рюкзаки наши не такие уж и тяжёлые, особенно если правильно распределить вес: мой повесь на спину, а свой – на грудь. Да и тащить их тебе придётся всего ничего, мне, почему-то, так кажется…



- Я. Ту-да. Не. По-ле-зу!



И тогда я взял её лицо в обе своих ладони, и заглянул в глаза – так глубоко, на сколько сумел пробраться, и сказал:



- Я когда-нибудь в чём-то тебя обманывал? Нет. Обещал и не исполнял? Тоже нет. Верь мне. Просто верь, как верила до сих пор. Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЭТО СДЕЛАЕШЬ. И мы оба придем в место, в которое нас зовут. К тому же, мы ведь, всё время будем на связи, я буду видеть тебя сверху. А ты – меня. Дай мне только пройти этот Вратный Камень…



И я пошёл обратно. Я не обернулся назад, а она не позвала меня обернуться.



Я прижался к скале и принялся перебирать её ладонями по дюйму пядей, как ощупывают в темноте шершаво необъятное, нейтрально настроенное Нечто, в любой момент способное сменить свою нейтральную бесстрастность, как на дружелюбие, так и на враждебность, - в зависимости от моей собственной степени правильности.



Я полз и чувствовал, как сзади меня поддерживает тугим незримым натяженьем страховочный трос – то была струна её взгляда. И я, словно видел: она стоит сейчас, не шелохнувшись, там же, неотрывно следя за мной.



Добравшись до самого опасного места, я завис над обрывом, прогнув спину под немыслимым углом и, на какую-то долю секунды, меня вновь охватило уже знакомое головокружение. Но сейчас я не двинулся назад, как прежде. Стараясь не думать ни о чём вообще, я очистил и успокоил сознанье. А потом просто сделал один шаг вперёд. И оказался по ту сторону Вратного Камня.



Скала резко отошла вглубь, так что я едва не упал, провалившись в сменивший её воздух. Только тогда я открыл глаза и осмотрелся. Склон враз утратил свою крутизну, а между ним и ущельем, прямо под моими ногами, лежала самая настоящая тропа. Она ясно прослеживалась на каменистом грунте, что не оставляло ни малейшего сомнения: кто бы ею не пользовался, он, - или они, - делал это постоянно и часто. Подойдя вплотную к скале, тропа исчезала, будто обрезанная, словно шедший по ней, не иначе, как проникал в сам камень. А может, час назад никакой скалы здесь и в помине не было?! Может, Вратный Камень появляется лишь там и тогда, где и когда в нём образуется надобность? Я был готов поверить во что угодно.



- Эй! Ты в порядке?! – донеслось до меня.



- Да, - прокричал я в ответ. – Я ок! Тут есть тропа. Всё чудесно! Теперь твоя очередь!



В следующую секунду я почувствовал её прыжок. Живой Стержень принял на себя летящее тело, плавно и бережно соскользнув его по стволу, - иного я и не ожидал.



- Я уже внизу! – услышал я её голос, в котором явственно звучали нотки веселья. Несомненно, она была собою очень горда. – Тут тоже есть тропа! Только колючек много… Подбираю рюкзаки… Иду вверх…



- Ок! Скоро встретимся!



Я посмотрел на лежащую предо мною тропу и увидел… бабочку. Сидя на самом виду, она приветствовала меня жарким пыланием крыл.



- Привет! – сказал я, - Ну, давай, веди меня дальше! – И она тут же вспыхнула и скрылась за поворотом.



Свернув за нею и не пройдя и десятка метров, я заметил его. Да и как было не заметить? Туго свёрнутый моток альпинистского троса лежал на самой середине тропы, словно оброненный кем-то миг назад: новенький, не распакованный, он переливался разноцветными нейлоновыми нитями и двумя сверкающими на солнце «омегами» на концах. Я подошёл и взял его в руки. Трос был стянут посередине широкой оранжевой резинкой, из-под которой виднелся уголок пластикового пакетика. Я потянул за него и вытащил… треугольное «печенье-на-счастье», - точь-в-точь такое, какое вы получаете в китайском ресторанчике на последнем блюдечке, вместе со счётом. Я разломил печенье пополам, достал скрученную в трубочку бумажку, и прочёл:



«Как бы быстро ты не летел, - у удачи крылья сильнее».



«Хм, - пробормотал я вслух, - т.е., вы хотите дать мне понять, что удача недостижима? В принципе? Или, что не стоит понапрасну так напрягать крылья? Ладно, как бы там ни было, а идти, всё же, надо, этого ещё никто не отменял».



Я вскинул моток троса на плечо и подошёл к краю ущелья.



- Эй, есть кто внизу?



- Есть! – донеслось до меня из непроглядной зелени, и вскоре я различил яркие пятна наших рюкзаков, мелькнувшие где-то там, среди света и сумрака. – Тропа узкая, кусты царапаются… Но всё ок!



- У меня хорошие новости! Я нашёл трос, совсем новенький, с омегами! Вылезай на открытое место! Сначала я подниму рюкзаки, а потом тебя. Сможешь взобраться?



- Конечно, смогу! Я теперь вообще всё смогу!



«Ого! – подумал я, - кажись, куколка прошла метаморфозу и превратилась в бабочку!» - И улыбнулся.



[urlnew=http%3A%2F%2Fwww свернуть

Эпистемология физики и метафизики --04-- Фундаментальное предположение   

Материализм, философский материализм, я попытаюсь показать, что он неизбежно порождает большие философские и исторические проблемы. Это касается вопроса о сознании, поскольку ключевой вопрос -- является ли сознание просто материей, неврологическим эпифеноменом, мозгом, или это нечто иное, метафизическое по своей сущности.

И теперь я дам некоторые подтверждения. Декларация независимости США, еще

Материализм, философский материализм, я попытаюсь показать, что он неизбежно порождает большие философские и исторические проблемы. Это касается вопроса о сознании, поскольку ключевой вопрос -- является ли сознание просто материей, неврологическим эпифеноменом, мозгом, или это нечто иное, метафизическое по своей сущности.

И теперь я дам некоторые подтверждения. Декларация независимости США, имевшая огромное влияние, объявила, как самоочевидную истину, что "все люди сотворены равными и наделены  Создателем (упс! -- это называется "светская демократия")  ... Создатель наделил всех людей неотъемлемыми правами".  У Джефферсона был невероятно сильный разум. 

Однажды Джон Кеннеди сказал, когда устраивал обед для лауреатов Нобелевской премии в Белом доме, что это величайшее собрание интеллектуалов на обеде в Белом Доме с тех пор, как Томас Джефферсон обедал один. (шутка.)

Так или иначе, "самоочевидный" -- это ключевой термин эпистемологии. Его ввел Аристотель. Идея вот в чем. Если вы делаете утверждение о чем-то, о чем угодно, история, наука, Бог, что угодно, люди могут потребовать подтверждения. Потом они могут потребовать ,чтобы вы подтвердили подтверждение. Например, вы говорите, "вода кипит при температуре 100 градусов по Цельсию". Кто-то подвергает это сомнению. Вы ставите сосуд с водой в печь, вставляете термометр, вода кипит, 100 градусов, а вам говорят: "это не чистая вода, вы добавили химикаты в воду".  Или "в термометре не настоящая ртуть". И вам нужно доказывать это. Потом проверять химические вещества для анализа воды. И так далее. Всегда можно толкать вас в бесконечный регресс доказательств. Аристотель отметил, что можно избежать бесконечного регресса доказательств, заняв твердую оборону, т.е. сказав, что некое утверждение самоочевидно и доказывает само себя.  

.

Приведу пример самоочевидной истины, которую нельзя независимо подтвердить. Ее определенно нельзя проверить эмпирическим путем. Это утверждение, что существует реальный мир вне вашего мозга. Декарт выдвинул утверждение, что невозможно логическим путем ... [доказать существование реальности за пределами нашего сознания]

.

"Логическим путем" значит, вы можете что-то сказать, не противореча логике. Например, если вы скажете: "я только что видел круглый квадрат." -- Нет, этого не может быть. Нам не нужно эмпирически проверять, есть ли рядом с нами круглый квадрат, из смысла слов понятно, что не может быть квадратного круга или круглого квадрата, логика запрещает это. Тем не менее, сказать, как сказал Декарт, что мы просто мозг, контролируемый злым гением, который заставляет нас воображать, что вне нас существует реальный мир, -- это не противоречит логике. Это очень эксцентричное заявление, но оно не противоречит логике. Оно показывает, что можно, не противореча логике, усомниться в существовании реального мира вне вашего ума. В современной философии это называется "проблема мозга в пробирке" -- вы мозг в банке, который поддерживают живым и подключили к суперкомпьютеру. 

.

Что это значит. Поскольку мы можем, не противореча логике, усомниться, что существует реальный мир вне нашего ума, то, следовательно, вы должны сделать фундаментальное предположение -- foundational assumption -- еще один ключевой эпистемологический термин. Чтобы заниматься наукой, вы должны _предположить_, что существует реальный мир. И вы должны еще предположить, как это называют ученые -- PUN, uniform одинаковые законы природы, что законы природы действуют примерно одинаково во всей вселенной. Вы должны _п р е д п о л о ж и т ь_  это. 

свернуть

Поиск не доступен потому что вы отключили «участие анкеты в поиске». Чтобы снять ограничение необходимо

Оплата услуги совершена

Услуга будет оказана в ближайшие несколько минут.
Понятно

Произошла ошибка

Перезагрузите страницу и повторите операцию через 5 минут
Понятно